Граната

Жизнь моя оказалась наполненной многими случаями, каждый из которых мог быть смертельным. Но, видно, Ангел-хранитель, добрые люди, или же я сам помог сохранить себе жизнь. Вот один из таких случаев, происшедших со мной в Хабаровске осенью 1945 года.

12 августа дивизия, в которой служил мой отец, начала боевые действия против Квантунской армии японцев. Семьи офицеров остались в Волочаевском городке. Наш двухэтажный ДНСовский дом находился неподалеку от Стрелково-минометного училища. Его курсанты оставили свое здание и прилегающий учебный полигон, уйдя воевать. Здание охранялось солдатами комендантского взвода. Часовые регулярно обходили здание, а сам полигон никем не охранялся. Наша небольшая компания, состоявшая из шести подростков, отцы которых ушли воевать, приспособилась вести свои «боевые действия»–в окопах, траншеях, ходах сообщения и блиндажах полигона. В руках у всех нас сначала было только игрушечное оружие. Но, спустя некоторое время, мы уже узнали о распорядке обхода часовыми здания училища. Наш разведчик Эдик Белозеров проник в подвал училища через редкую для него металлическую решетку и узнал, что там имеется. Оказалось – полно всякого настоящего оружия и боеприпасов!

У нас сразу же появилось желание позаимствовать кое-что из склада, чтобы использовать в своих «боях». В наших руках оказались боевые патроны, минометные мины, взрыватели, толовая шашка, неснаряженная пулеметная лента, гранаты РГД и Ф-1. Все это было спрятано в наших тайниках в пределах полигона, где мы уже отлично ориентировались. Эдик вставил несколько патронов в ленту, а Борис разжег костерок в дальнем углу полигона. Мы спрятались в окопе, а Володя – брат Бориса, бросил в огонь эту ленту. Вскоре патроны начали взрываться, потом – вроде перестали. Эдик выглянул из окопа, и тут –взорвался еще один патрон. Пуля с громким противным визгом прилетела к Эдику и шлепнулась ему прямо в правый висок. Он, громко вскрикнув, упал на дно окопа. Я–наклонился к нему.

– Я что – убит? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

– Да вроде бы нет! Ведь ты говоришь и моргаешь. Только вот кровь бьет фонтанчиками из раны! Но она не очень-то глубокая: пуля ударила плашмя, на излете. Она хорошо видна под кожей, где она немного повернулась. Сейчас я постараюсь ее выковырнуть, потерпишь? Вон у Леньки есть чистый марлевый бинт!

– А я кровью не изойду? И голова у меня сильно кружится!

– Да ничего с тобой страшного не случится! Не дрейфь и будь спок!

Извлеченная пуля была как новенькая: гладкая и блестящая! Взяв бинт у запасливого Лени Мухортова, я туго забинтовал голову Эдика.

– Вот теперь ты точно похож на настоящего раненого солдата! – похвалил я его.

Когда ранка зажила, то на его виске стал отчетливо виден багровый шрам в виде буквы «У».

Война с Японией скоро завершилась. Отцы всех наших шести огольцов (так мы себя тогда называли) остались живы, но в Хабаровск не возвратились: дивизию перевели на Камчатку. А училище расформировали за ненадобностью. В городок вселилась известная с детства Чапаевская 25-я дивизия! Наших матерей предупредили, чтобы они были готовы с детьми к переселению на Камчатку. Я–с похвальной грамотой за отличную учебу и примерное поведение был награжден путевкой во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек», от которой, к большому моему сожалению, пришлось отказаться в связи с предстоящим отъездом в другую сторону.

Наши игры на полигоне как-то сами собой почти прекратились. Однако кое-что из взятого на складе мы оставили у себя. Мне приглянулась граната Ф-1, но как с ней правильно обращаться, я толком не знал. Однажды я шел с внешней стороны полигона вдоль высокого забора. От нечего делать, достал из кармана свою увесистую Ф-1–и стал ее разглядывать. Машинально потянул за кольцо чеки, потом – за спусковой рычаг запала... Запал начал громко шипеть... Но тут, шедший за мной военный, мигом выхватил у меня гранату, сбил меня с ног и бросил ее через забор. Раздался взрыв... Несколько осколков, пробив доски забора, просвистели над нами. Вскочив на ноги, старшина (это я уже успел разглядеть) схватил меня за шиворот и, дав увесистый подзатыльник, заматерился:

– Мать-перемать! Две войны: на западе и востоке прошел без единого ранения, а в мирное время из-за какого-то сопляка чуть не погиб! Где ты взял гранату? Колись!

– Не скажу!

– Скажешь, куда ты денешься! Где живешь?

– Здесь, в городке.

– Отец, мать – дома?

– Нет. Отец на Камчатке, мать – на заводе!

– Ладно, сейчас отведу тебя к военному коменданту! Уж он-то быстро с тобой разберется и узнает, где ты фугасную гранату взял!

С этими его словами мы приблизились к нашей потайной лазейке в заборе. Я-то о ней прекрасно знал, а он – понятия не имел! Я резко присел, высвобождая ухо, за которое он меня тащил, и, пнув ногой доску лаза, нырнул рыбкой в него! Старшина было попытался сделать то же самое, но габариты – не те!

– Ну-ка вылазь обратно, мать-перемать!

– Счас! Нашел дурака! Нет уж – лучше погожу! Конечно, спасибо тебе огромное, старшина, за то, что спас меня, да и себя тоже! Удачи тебе во всем!

Так я, невежда, «поблагодарил» своего удивительного спасителя от верной смерти! Только потом все никак не мог понять: откуда он появился, ведь его шагов за собой я не слышал, а слух у меня тогда был отменный!

Пионы

В мае 1949 года мне, тогда ученику седьмого класса Нижнедевицкой средней школы, предстояло сдавать выпускные экзамены. Вышло так, что перед самым их началом моего отца, работающего здесь с зимы 1946 года ответственным редактором районной газеты, неожиданно перевели в той же должности в другой районный центр Воронежской области – Алексеевку. Наша семья тут же переехала туда, а мне пришлось остаться в Нижнедевицке до конца экзаменов.

В бывшую нашу квартиру, состоящую из небольшой комнаты и кухоньки, въехала семья ветеринарного врача Музыки. Мама договорилась с новыми хозяевами, что на время экзаменов я поживу у них и оставила на это время кое-какие продукты, смену белья и предметы туалета. Но уже на другой день после отъезда нашей семьи вдруг выяснилось, что освободившаяся квартира предназначалась другим людям, что ветеринар занял ее незаконно. Без церемоний и судебного исполнителя их в одночасье выселили, о чем я узнал, возвратившись из школы. В сенях для меня была оставлена только стопка учебников. Новая хозяйка на мои робкие вопросы ответила, что ничего не знает и заявила, чтобы я поскорее забирал свои книжки и убирался с глаз долой на все четыре стороны.

Так я в четырнадцать лет неожиданно оказался на улице без каких-либо средств существования. Все оставленное для меня мамой исчезло неведомо куда. Денег у меня тоже не было. Погоревав, я устроился ночевать в сарае, где до недавних пор обитала наша комолая корова Белка, которую родители увезли с собой. Мне повезло хоть в том, что у новых хозяев не оказалось никакой скотины, и потому никто не возражал против моего временного пребывания в бывшем хлеву. Я натаскал в более или менее сухой угол сарая, над которым еще сохранилась непроницаемая для дождя соломенная кровля, остатки Белкиной подстилки и устроил себе некое подобие ложа, а под голову положил несколько учебников.

Надо сказать, что в моем импровизированном жилище ночами и в дождливую погоду бывало еще довольно прохладно, а никакой теплой одежды мне не оставили: ведь никто и в мыслях не мог допустить, что мне придется стать бездомным и обретаться в сарае. Одежда моя, к тому времени изрядно поизносившаяся, состояла из гимнастерки и брюк, перешитых из бывшего отцовского офицерского обмундирования. А из обуви у меня были только вконец разбитые кирзовые сапоги, с отставшими спереди подошвами. То и дело приходилось подшивать их мягкой медной проволокой, которая, к моему огорчению, перетиралась очень быстро.

Днем-то в щелястом сарае было достаточно светло, что позволяло нормально готовиться к экзаменам. Зато по ночам, в непроглядной темноте, становилось жутковато из-за наглой возни крыс совсем рядом со мной и от тоскливых протяжных криков сычика, регулярно прилетавшего на крышу сарая. Плохо спалось и на временами совершенно пустой желудок. Не знаю, удалось бы мне тогда выжить да еще и сдать на «отлично» все экзамены, если бы не друзья-одноклассники и их сердобольные родители, сами жившие в большой нужде в то суровое голодное время. Меня поддерживали и подкармливали, чем могли, Алик Татарских, Толя Рево, Стасик Иванов, Вася Шаталов, Степа Дробышев, Толя Шутов и даже Саша Храмов, который сам тогда был не очень сытым детдомовцем. Однажды он принес мне кусочек хлеба с ломтиком вареного свиного сала, вкус которого запомнился мне навсегда. Жив ли кто-нибудь из них, моих дорогих одноклассников? После совместных занятий с ребятами у кого-то из них дома, меня иногда оставляли ночевать, но я, по-мальчишечьи стесняясь, чаще все же уходил спать в свой неуютный, дурно пахнущий сарай.

Так проходил день за днем. Уже были успешно сданы первые два экзамена, когда кому-то из нашей вечно голодной компании пришла в голову проклятая, как оказалось потом, идея, сразу же показавшаяся всем нам чрезвычайно заманчивой: насобирать в лесу за Гусевкой, на месте бывших боев, снарядов и мин, отыскать которые тогда не составляло никакого труда, чтобы изготовить из их начинки взрывные устройства для глушения рыбы в глубоких омутах нашей речки Девицы. Не ведаю, как теперь, а тогда еще имелись такие места, где водилась довольно крупная, по нашим понятиям, рыба: красноперки, лещи, голавли, щуки и окуни – предметы вожделения постоянно голодных пацанов. К слову, не брезговали мы грачиными и сорочьими яйцами, не говоря уже о съедобных растениях.

Утром следующего дня компанией из шести человек мы отправились за взрывчаткой. Стояла прекрасная солнечная погода, какая обычно бывает на воронежщине в такую пору. Над зеленеющими полями там и сям разливались серебряные трели жаворонков. У нас было веселое дурашливое настроение, несмотря на то что на всех имелся лишь один небольшой кусок ситного и две бутылки колодезной воды. Зато зеленого дикого лука росло на полях сколько душе угодно!..

В глубоком лесном логу наши штурмовики-ИЛы раздолбили в пух и прах немецкую танковую колонну, поэтому он был забит искореженной боевой техникой. Там мы довольно быстро отыскали то, за чем пришли: две толовые шашки, несколько небольших разнокалиберных снарядов и хвостатых минометных мин. К вечеру, голодные и обремененные тяжелым смертоносным грузом, возвратились в город. Избегая посторонних взоров, отнесли свои трофеи в укромный уголок школьного сада, где и спрятали все в густых кустах на берегу ручья. Договорились собраться здесь же в десять часов утра и разбрелись по домам. Надо сказать, что реальная угроза беды миновала нас тогда, когда, еще по дороге в город, мы вывернули взрыватели у двух снарядов. А вот у третьего их оказалось два с сильно проржавевшей резьбой, и на их извлечение у нас просто силенок не хватило.

Утром я проснулся в бодром настроении на своем соломенном ложе. По-быстрому сбегал под обрыв к речке, умылся и, не утираясь, возвратился в сарай. Прихватив с собой учебник Киселева и тетрадку, отправился к месту условленной встречи, где мы намеривались заняться изготовлением взрывного устройства, а только потом – подготовкой к экзамену. Мой путь пролегал мимо низенькой подслеповатой лачуги, в которой жил с матерью и горбуньей соседкой Толя Шутов. И надо же было тому случиться, что именно в тот момент, когда я проходил мимо его жилища, сам он появился на пороге и, заметив меня, очень обрадовался:

– Послушай, Юрка, вот ты-то мне как раз просто необходим! Как говорится, на ловца и зверь бежит! Знаешь, сегодня у меня решительное свидание с дамой сердца, к тому же у нее день рождения, – он любил выспренние выражения. – А как известно всему просвещенному миру, в таких случаях обязательно нужны свежие цветы, и лучше всего –розовые или красные пионы. Именно такие во всем нашем городке произрастают только в палисаднике у аптекаря. Цветы он принципиально не продает, да, к слову, денег у меня все равно нетути. Так что, улавливаешь, придется их попросту экспроприировать. В связи со сказанным, у меня к тебе безотлагательнейшая просьба: ты постоишь на шухере, пока я не добуду несколько пионов...

– Ты прости, но мне совершенно некогда: тороплюсь к Толе Рево, чтобы хорошенько подготовиться к экзамену по алгебре! – попытался было я освободиться от настойчивого приятеля. Он был на несколько лет старше меня и уже открыто ухаживал за Люськой, не боясь наших насмешек по этому поводу. По правде сказать, мне не очень-то понравилось предложение участвовать в предприятии сомнительного свойства: какое-никакое, а все же – воровство! А–с другой стороны – как нарушить законы товарищества?!

– Ты что же, дружок, не хочешь помочь мне в таком пустяке?! Нет уж, голуба ты моя, как ни верти, а я тебя никуда не отпущу до тех пор, пока мы не добудем пионов! Вот только после этого пойдешь к Толе. День длинный, и времени хватит для подготовки! – возразил он, цепко удерживая мою руку.

Как я ни отнекивался, он упорно настаивал на своем. Делать нечего, пришлось уступить силе и согласиться, чтобы поскорее отвязаться от него: ведь близилось время назначенной встречи в саду! Всего через четверть часа мы были на месте. Я почесывал загривок хорошо знакомого нам аптекарского пса, а Толя, крадучись, перелез через забор и уже успел сорвать три распустившихся розовых пиона, когда раздались один за другим несколько взрывов. У меня похолодело сердце. Оттолкнув пса, я опрометью бросился бежать к месту, где мы с ребятами уговаривались как раз в это время встретиться.

– Куда же ты? В чем дело?! – неслось мне вдогонку.

Не чуя под собой ног, мчусь к саду. А навстречу мне с нечеловеческими воплями несется Кыса, держа в руке другую, почти оторванную по локоть руку, болтающуюся на каких-то бесформенных обрывках кожи и сухожилий. Он с головы до ног весь в крови, за ним остается на траве ярко-красный след. Пытаюсь остановить его, оказать помощь, узнать у него, все ли живы? Но он, с выпученными от боли и страха глазами, проносится мимо.

– Там! Все они – там!!!

Бегу дальше и вижу: возле выступающего из земли железобетонного кольца колодца, установленного здесь во время оккупации немцами, обхватив голову руками, сквозь пальцы которых сочится кровь, лежит ничком и кричит что есть мочи детдомовский пацан лет семи-восьми. Он находился довольно далеко от места взрывов и, спрятавшись за колодцем, наблюдал за действиями моих товарищей, которые прогнали его от себя. Один из осколков снаряда разорвал ему ушную раковину. Быстро перевязываю ему голову его же рубашкой, мчусь дальше...

Вот и место взрывов. Удушливо пахнет горьковатым дымом, сизоватые клочья которого повисли на ветвях цветущих яблонь, иссеченных множеством осколков. А под ними, среди обломков ветвей и комьев земли, раскинуты взрывами тела моих друзей-приятелей. Один из них – мой ближайший друг Толя Рево. Вокруг уже суетятся прибежавшие на звуки взрывов взрослые. С ужасом смотрю на безжизненное, такое дорогое мне лицо Толи. Оно пробито в нескольких местах осколками. Десятки других пронзили его тело, а один из них прошел прямо сквозь сердце. Многочисленные раны все еще кровоточат. Дорогой мой друг, он даже почувствовать ничего не успел. Его широко открытые прекрасные карие глаза, еще не успевшие потускнеть, удивленно смотрят в ясное весеннее небо. Не хочется верить в случившееся, кажущееся нелепым кошмарным сном: ведь еще совсем недавно все пострадавшие – и убитые, и раненые – были живыми и здоровыми.

Вскоре с громким плачем и причитаниями прибежала уведомленная кем-то о случившемся мама Толика. До сих пор в моих ушах стоит ее нечеловеческий крик. С болью и ужасом, но все еще надеясь на чудо, она осторожно приподнимает с земли и кладет себе на колени бездыханное и окровавленное тело своего младшенького, особенно любимого. Многие женщины отчаянно ревут, несутся громкие стенания и вопли родственников погибших ребят. То и дело подбегают все новые и новые люди, и каждый спешит удостовериться, нет ли среди погибших и раненых их сыновей. Убедившись, что на этот раз пронесло, не спешат расходиться, горестно вздыхают, выражают сочувствие и соболезнование матерям погибших ребят. Ужас охватывает от того, что убитым, при всем желании, уже ничем нельзя помочь... Вот примчался с маслозавода, где он был на смене, старший брат Толи. Он безуспешно пытается как-то успокоить маму, а сам тоже еле сдерживает рыдания, у него тоже слезы струятся по щекам. Какое-то время спустя, подъезжает телега. Тела ребят укладывают на нее и увозят в больничный морг... И я тоже должен был бы находиться среди них!

Остатки дня и весь долгий вечер до глубокой ночи я прорыдал в своем пустом сарае. Временами меня била нервная дрожь. Это было мое первое, но, увы, далеко не последнее большое горе в ряду несчастий, которые мне предстояло пережить за полную опасными происшествиями жизнь. Немного успокоившись, но продолжая всхлипывать, я тупо уставился на участок звездного неба, просматривающегося сквозь дыру в соломенной кровле сарая. Наверное, к этим далеким звездам теперь неслись души моих погибших друзей. Моя верующая бабушка убеждала меня, что умирает только тело человека, а его бессмертная душа уносится на небо, где попадает в рай или ад, в зависимости от поступков человека при жизни на земле... Только под самое утро тяжелый неспокойный сон наконец сморил меня.

Через день на городском кладбище состоялись многолюдные похороны. Жутко вспоминать о многоголосом женском плаче с причитаниями над гробами и свежими могилами дорогих и любимых сыночков, с такими неимоверными трудностями сохраненных во время вражеского нашествия, но вдруг поверженных смертоносными оружиями войны через четыре года после долгожданной Победы.

А Анатолий Шутов так до сих пор и не ведает, что оказался моим невольным спасителем: ведь я бы тоже непременно был в числе погибших. Опосредованными же спасителями послужили пионы, которые были так необходимы ему для завоевания благосклонности любимой девушки.

С того памятного дня миновало почти шесть десятилетий. И каждой весной, в мае, на моем столе неизменно появляется букет прекрасных пионов. Любуясь ими и вдыхая их приторноватый аромат, с горечью вспоминаю безвременно погибших друзей и то, что такие же цветы сохранили тогда жизнь мне, но, увы, не могли спасти от смертей и увечий всех нас – рисковых детей послевоенной поры.

Прогал

После досрочной сдачи всех зачетов и экзаменов за третий курс, я был направлен на производственную практику в Туру, где базировалась экспедиция № 20, занимающаяся поисками, разведкой и добычей исландского шпата. До Красноярска я долетел без особых проблем, а там надо было подождать несколько дней, пока не появится борт до Туры. С гостиницами, как обычно, было безнадежно, поэтому пришлось устроиться на временное проживание в частном доме за умеренную плату.

Утро следующего дня я начал с завтрака в столовой местного медицинского института, а потом отправился осматривать город, в котором раньше не приходилось бывать. Пешком дошел сначала до Геологического Управления. Ради интереса зашел туда, показав свое командировочное удостоверение на вахте. В коридорах местами на специальных стендах висели портреты ветеранов Великой Отечественной войны и геологической службы, первооткрывателей месторождений полезных ископаемых. А рядом – плакаты и лозунги, вдохновляющие на новые трудовые достижения. Людей в здании было мало: к этому времени большинство геологов разъехалось в экспедиции по всему огромному краю. Пока что остались те, кто по тем или иным обстоятельствам подзадержался с выездом. Возле одного из начальственных кабинетов встретил студента-практиканта из Ленинградского госуниверситета Изю Бляхмана. Разговорились. Оказалось, что он уже завтра отправляется в поле. Я поинтересовался, не в Эвенкию ли?

– Что я – дугак? – возмутился он. – Там жуткая холодгыга и уйма всяких кговососов! Нет уж, я попгосился у местного начальства в Хакассию, там, говогят, даже агбузы успевают вызгевать! Слава Богу – пгосьбу мою уважили! А ты в какие места едешь?

– Как раз – в Эвенкию!

На том и расстались.

Из управления я вышел уже около полудня. Погода стояла ясная, солнце светило и грело во всю свою силу. Не спеша, дошел до Центрального парка культуры и отдыха. Там, в тени деревьев, было не так жарко. На сцене Летнего театра играла печальные мелодии молодая красивая скрипачка. Слушателей было мало, в основном пенсионерки, а рядом парни громко болтали с девушками, мешая слушать другим. Неподалеку, на волейбольной площадке, раздавались громки возгласы болельщиков и игроков, резкие удары по мячу. Сам я очень любил эту игру, когда-то выступал за сборную нашего Объекта в ГДР. Поэтому вскоре присоединился к играющим. Здесь шла азартная игра «на вылет». В составе сильной команды удалось наиграться вволю.

Пообедав в уже знакомой столовой. Возвратился к избушке, в которой поселился, но заходить в нее не стал. Подошел к берегу Енисея, сел на пустой деревянный ящик и долго смотрел на струи быстрого течения, на играющие блики солнечных лучей. Вечерело, приятно холодил разогретое тело легкий ветерок, дующий с реки. Захотелось искупаться. Быстро разделся до плавок, сполоснул и разложил для просушки носки, майку и тенниску на прибрежные теплые камни. Осмотрелся, вокруг – ни души! Потом разбежался и нырнул с берега. Вода оказалась довольно холодной, даже дух захватило! Под водой пробыл около минуты и постарался вынырнуть.

Но не тут-то было: головой чувствительно ударился обо что-то твердое! Открыл глаза и увидел, что это были плотно подогнанные бревна сплавного плота. Скопление таких плотов я мельком заметил еще до ныряния. Но они были довольно далеко вниз по течению от того места, где я нырнул. Огромные плоты лесосплава, протягивающиеся в длину на многие сотни метров и подогнанные друг к другу по ширине, сплошняком перекрывали большое водное пространство. Когда нырял, совершенно не учел скорости течения, которое занесло меня как раз под плоты. Вот уж истинно: не зная броду, не суйся в воду!

Несколько раз я предпринимал безуспешные попытки вынырнуть, но всякий раз голова снова и снова ударялась о бревна. Она гудела не столько от ударов, сколько от нехватки воздуха. Я стал задыхаться... Уже выдохнул все, что было в легких, несколько раз хлебнул воды, и она с каждым мгновением заглатывалась все свободнее, наполняя желудок... Кажется, она стала проникать и в легкие... Это – конец?! Сердце продолжало бешено биться, его удары пульсировали в ушах... Течение продолжало нести меня, почти бесчувственного и бессильного дальше, под бесконечными пачками бревен. На последнем издыхании открыл глаза и впереди увидел спасительный прогал между торцами двух плотов. Собрав остатки сил, наконец-то вынырнул и ухватился обеими руками за торцы бревен. Ноги и нижнюю часть тела течением тут же потянуло под бревна, но я, почти сорвав ногти, подтянулся и буквально вполз на плот. Несколько минут лежал неподвижно, восстанавливая дыхание, отрыгивая воду и усмиряя сердцебиение.

И только теперь в голову пришли запоздалые мысли о том, чтобы могло статься с женой и маленьким сыном, если бы не спасительный прогал между плотами? Ведь она во время очной учебы работала учительницей начальных классов в сельской школе, не имея нормального жилья и получая нищенскую зарплату, а сын только начал посещать местный детский сад! Вся надежда нашей молодой семьи на лучшую жизнь тогда связывалась только с тем, что, закончив университет, я получу нормальную работу и смогу обеспечить более сносное наше существование. Как ни крути, а прогал выхода из бедственного положения нашей студенческой семьи оказался впрямую связан со спасительным прогалом между плотно расположенными огромными плотами лесосплава! И в дальнейшей жизни, к сожалению, не раз бывали подобные ситуации, которых можно было бы избежать, не допуская смертельного риска и надеясь только на благоволение своего Ангела-спасителя!

Куст шиповника

В начале своего геологического пути я, естественно, многого еще не знал и не умел. Зато силы и самоуверенности было, хоть отбавляй. И вот однажды свойственная молодости беспечность чуть было не привела меня к гибели.

В знойный июльский день после посещения небольшого разведочно-добычного карьерчика, находящегося на полугоре, мне предстояло еще подняться в верхнюю часть скал Суслова, где горнорабочие во время проходки разведочной штольни обнаружили полость с крупным кристаллом исландского шпата. Там мне предстояло его визуально оценить и зарисовать.

Чтобы туда попасть из этого места, надо было бы сначала спуститься к подножию скал, прошагать по бичевнику к хлипкой деревянной лестнице, прибитой клиньями к скалам, подняться по ней метров на двести, а потом топать еще с километр по узенькой тропке, вьющейся над самым обрывом. А напрямую от карьерчика до штольни – рукой подать. Одна беда: отсюда к ней не было тропы. Но это обстоятельство не смутило меня: ведь я тогда еще не усвоил такой простой для геолога-таежника истины, что в тайге и горах самый быстрый и безопасный путь – по тропе. Кроме того, я уже порядком устал, и мне очень не хотелось давать кругаля, если его можно избежать. Поэтому, недолго думая, я решил идти напрямик и начал карабкаться вверх по крутому склону...

Когда я с большим трудом преодолел большую часть пути, то совершенно неожиданно оказался перед «каменной рекой» – курумом, который не был виден раньше из-за выступов скал. Начинался он подле отвесной базальтовой стены и весь умещался в крутом, расширяющемся книзу распадке. Обойти его было невозможно: вверху – стена, внизу – высокий скалистый обрыв, под которым несла свои стремительные воды река. От опытных геологов мне не раз приходилось слышать о коварстве курумов, загубивших не одного рискового человека, но штольня уже была так заманчиво близка, а обходной путь казался таким долгим и изнурительным, что я все-таки решился продолжить свой путь. Чтобы хоть как-то заглушить возникшее тревожное чувство и убедить себя в относительной безопасности этой рискованной затеи, я сбросил на поверхность осыпи несколько крупных базальтовых глыб. Они скатились вниз по распадку, почти не прихватив с собой «попутчиков» – курум не сдвинулся с места. «Эх, была не была, авось, пронесет!» – решился я окончательно и ступил на осыпь.

Примерно до ее середины я добрался благополучно. Прежде чем сделать следующий шаг, я каждый раз осторожно трогал длинной рукояткой геологического молотка лежавшие на пути крупные камни и стволы вывороченных с корнями лиственниц. До противоположной стороны уже оставалось не более пятнадцати метров, когда я вдруг с ужасом почувствовал, что камни подо мной дрогнули, и осыпь начала сползать вниз к обрыву. Тут уж пришлось, сразу же отбросив всякую осторожность, пуститься во всю прыть. Однако «река» набирала скорость значительно быстрее меня. Двумя взмахами я бросил на «берег» молоток и полевую сумку, и сам устремился вперед с такой скоростью, на какую только были способны мои ноги.

А вокруг меня уже скакали базальтовые глыбы, от которых я едва успевал уворачиваться, вставали на дыбы обломки сушин, стоял грохот, клубилась густая рыжая пыль. Сердце мое бешено колотилось, его удары отдавались у самого горла, кровь стучала в висках... Мелкий песок скрипел на зубах... Мне не хватало воздуха, я задыхался в пыли и уже почти ничего не видел. От сильного напряжения и боли ноги отяжелели, стали как бы ватными... Я бежал в гремящем потоке, словно по спускающемуся эскалатору, ход которого с каждым мгновением все убыстрялся. Я падал, сбиваемый с ног движущейся массой и снова вставал... Но, несмотря на все усилия, меня неудержимо несло к уступу, за которым спасения уже не было. И только благодаря нечеловеческому усилию мне, наконец, удалось вцепиться правой рукой в ветки коренастого куста, росшего на самом краю спасительного «берега». Дикая боль тут же пронзила все мое существо: это был шиповник. Но я не разжал пальцев. Напротив, кое-как дотянувшись до унизанных острыми шипами веток, я и другой рукой намертво ухватился за них.

Так я продержался не сколько секунд, показавшихся мне вечностью. А мимо меня, возле самых ног, с грохотом и искрами про должали катиться каменные глыбины. Я почти задыхался в пыли и едва не потерял сознание от нестерпимой боли. Сквозь пальцы, в которые вонзились многочисленные острые шипы, сочилась кровь... Наконец, мне уда лось подтянуться и буквально вползти на неподвижный грунт. И только тут, подняв отяжелевшую голову, я разглядел, что до последнего уступа, с высоты которого камни кувырком летели в реку, осталось всего каких-нибудь десять метров. Нервная дрожь волной прошла по всему телу: страшно подумать, что сталось бы со мной, если бы в самый критический момент на этом месте не оказалось куста шиповника с крепкими корнями?!

Потом, отдышавшись и несколько успокоившись, я повытаскивал зубами наиболее крупные шипы из кровоточащих пальцев и ладоней. Мелких же было так много, что на них пока не стал тратить время: ведь еще нужно было отыскать полевую сумку и молоток, подняться к штольне, сделать подробное описание и зарисовать полость с кристаллом, и к вечеру возвратиться в лагерь. Молоток я нашел в густых кустах черной смородины, выше сумки метрах в десяти, хотя бросал их почти одновременно: так быстро съезжала осыпь по желобу распадка.

Грохот камнепада вскоре прекратился, и вокруг установилась поистине звенящая тишина. О случившемся почти ничего не напоминало, только тончайшая пыль все еще клубилась над обнаженным гладким дном распадка. Немного передохнув и приведя себя в порядок, я, прихрамывая, снова стал карабкаться вверх по склону и вскоре был уже возле устья штольни. Из ее глубины доносился чуть слышный треск перфораторов: это проходчики бурили шпуры в забое.

Чтобы перевести дух после трудного и опасного подъема, я присел на перевернутую тачку и огляделся. Каким прекрасным мне показался окружающий мир после пережитой опасности! Неподалеку от устья штольни, на невысоком кряжистом кедре заполошно кричала кедровка; где-то на том берегу реки труженик-дятел очередями выстукивал торопливую дробь на звонкой сушине; вокруг самозабвенно стрекотали невидимые в траве кузнечики; пряно пахло болотным багульником и раздавленным листом черной смородины, через заросли которой я только что продирался, и даже кружившиеся над головой полчища гнуса не казались такими уж злыднями. Тайга жадно вбирала в себя тепло короткого северного лета, и ей никакого дела не было до того маленького в ее масштабах происшествия, которое едва не стоило мне жизни.

Солифлюкция

Начало нового полевого сезона разведочно-добычного отряда на месторождении «Чегарэ» явно не задалось: уже более десяти дней шли обложные, прямо-таки осенние дожди. Небо было затянуто сплошной свинцово-серой пеленой без признаков выделения отдельных туч, что свидетельствовало о дальнейшем продолжении непогоды. К ее началу горнорабочие и геологи только что успели разбить свой лагерь. Людей к месту предстоящих работ, весь необходимый груз и продовольствие доставили на теплоходе из Красноярска сначала на таежную базу экспедиции № 20 Аллюн, а оттуда сюда – на самоходной экспедиционной барже. Место для лагеря, побывав здесь заранее, выбрал начальник отряда Игорь Александрович. Поэтому полностью обустроились на новом месте всего за четыре дня, разместив все по детально обдуманному плану. У самого начала крутого спуска к Тунгуске, на второй террасе, срубили из лиственничных бревен вместительный склад с двумя отделениями: одно для продуктов, а другое для разных инструментов, необходимых для проходки канав и карьеров. Чуть повыше, на сравнительно пологом склоне, установили палатку поварихи, кострище, метрах в семи-восьми две четырехместные палатки. Одна из них предназначалась для начальника и геолога, а другая – для двух геологинь: Надежды Васильевны и Верочки, для которой этот сезон в здешних местах был первым. А еще выше по склону горы, в более крутом месте со спусками в обе стороны, установили две десятиместные палатки для рабочих. Во всех палатках сделали полы из плотно подогнанных крупных толстых жердей и персональные нары – из тонких; установили железные печки-буржуйки с асбестовыми разделками и жестяными дымоходами. Одним словом, успели капитально подготовиться к началу разведочно-добычных работ. И тут, надо же такому случиться: начались обложные дожди, во время которых, как известно, работать в тайге геологам и горнорабочим категорически запрещается: ведь одежда и обувь быстро насквозь пропитываются водой, видимость ухудшается, а возможность получения травм – возрастает.

Безделье тяготило всех. Геологи и геологини наводили порядок в своих палатках, писали длинные письма домой и приятелям, слушали радиопередачи у приемников, рассказывали друг другу всякие побывальщины, а мужчины, кроме того, играли в шахматы. В общем, скучали и занимали себя сами, зная, что с установлением погоды придется усиленно наверстывать выполнение заранее разработанных планов. С рабочими было сложнее. Их коллектив, в основном, состоял из бомжей и бывших зеков (кто же еще сюда добровольно поедет, кроме геологов), набранных в Красноярске специальным уполномоченным сотрудником экспедиции. Среди них случались и такие, которые знавали друг друга и прежде. У них остались довольно сложные, если не сказать более, даже враждебные взаимоотношения. Так же они относились и к тем, кто еще не хлебал тюремной баланды, считая их, со своей колокольни, неполноценными. Между ними то и дело возникали беспричинные перебранки и даже драки, которые геологам приходилось утихомиривать, что было для них весьма небезопасно.

С самого начала безделья некоторые из рабочих зачифирили, а наглотавшись этого зелья, они в прострации бродили между палатками, не зная, чем себя занять, задирали друг друга, жаловались на свою непутевую судьбу геологиням. Другие плотно сидели в палатках между приемами пищи и проигрывали свой будущий заработок в очко или в буру: тут довольно быстро выяснялось, кто пан и кто пропал! А интеллигентский преферанс не признавался ими из принципа, как барская забава. И на почве карточных отношений тоже то и дело возникали ругань и драки. Вот такая «приятная» обстановка установилась из-за дождя в геологическом лагере.

А один из бывших зеков с погонялом Кобра спустился, сам не зная зачем, на берег Тунгуски и побрел по бечевнику в сторону Туры. В полукилометре от лагеря он увидел в прибрежных кустах ольховника пустую железную бочку из-под керосина, в каких его доставляли в весеннюю навигацию с материка для Туринского авиаотряда. Часть из них, уже использованных по своему прямому назначению, во время половодий попадала в Тунгуску и проносилась течением мимо редких эвенкийских селений и стоянок геологов в Енисей и далее на север, до самого моря Лаптевых.

Неожиданная находка очень обрадовала Кобру, и у него тут же возник план ее использования «для дела», который состоял вот в чем. «Надо закатить ее в потайное место подальше от лагеря, – бормотал он, разглядывая ее, – набрать побольше сушняка и разжечь хороший костер и, когда он как следует разгорится, взгромоздить ее на него. Остатки керосина, конечно, выгорят, противный запах улетучится и в бочке можно будет наладить брагу! Хорошая мысля!»

Возвратившись в лагерь, он поделился своим планом с тремя корешами из бывших зеков, которым очень глянулась такая веселая перспектива: ведь не зря говорится, что рыбак рыбака видит издалека! Хотя все они были строго предупреждены еще при их найме в Красноярске и повторно уже на Аллюне о том, что до конца работ в тайге действует сухой закон. «Ха-ха – так то же для дураков, – рассмеялись они, – а для умных такие дурацкие запреты – фигня! Ведь все можно сделать по-умному, тогда и комар носа не подточит! А–с другой стороны, где наша не пропадала!» Только один из них слабо засомневался: «И хочется, и колется! Но я тоже все-таки согласен быть в деле!» – уверил он остальных.

Сказано – сделано! Пока в геологических палатках слушают радио да играют в шахматы, они втихаря спустились к Тунгуске, отвинтили пробку и вылили больше двух литров керосина на галечник, оставив в бочке самую малость для разжигания костра: не переть же много лишнего веса в гору! Потом, стараясь не греметь пустой бочкой по камням, вкатили ее в небольшой распадок, по дну которого бурно журчал мутный ручей. На склоне распадка расчистили площадку для костра, содрав моховую подушку до мерзлых пород. Собрали для костра большую кучу бывшего сушняка с мокрой от дождя корой. Потом снова отвинтили пробку и вылили остатки керосина на сушняк, без проблем разожгли большой огонь. С опаской скатили в него бочку. Внутри бочки тоже полыхнуло пламя, раздался ощутимый взрыв от которого она стронулась с места и скатилась в ручей. Заговорщики отпрянули в стороны и застыли на месте, опасаясь более мощного взрыва. Но его не последовало, только вода бурлила и сипела, попадая внутрь бочки.

– Ну что, забздели?! Волоките ее обратно в огонь! – обозлился Кобра на подельников. – Так мы и до ночи не управимся! Надо, чтобы все в ней как следует выгорело. А ведь мне еще надо у завхоза добыть сахар и дрожжи. Вот я этим сейчас и займусь. Вы вдвоем вскипятите по три ведра воды и залейте ее в бочку, она к тому времени уже выгорит. А ты, Гнусавый, оставайся здесь и следи за костром, да еще чтобы бочка была на месте. Пока все, каждый делает свое дело!

Двое ушли к палаткам, взяли у поварихи ведра, но чистой родниковой воды не нашли: и в ручьях, и в Тунгуске она была замусоренной и мутной. Пришлось ее отстаивать, кипятить на кострище, и лишь потом относить к бочке и сливать воду в ее нутро. И все это приходилось проделывать с опаской, осторожно, но глаза страшатся, а руки делают!

А Кобра тем временем зашел к завхозу в склад, где тот занимался какими-то бумагами, стремясь к тому, чтобы в его хозяйстве все было в полном ажуре.

– Ты вот что, Михалыч, слухай и не вздумай перечить или докладывать об этом начальнику. Запиши на меня десять кило сахара и палку дрожжей! И – ни гу-гу! Понял?!

– Так как же я напишу на тебя столько, когда ты и так уже брал и чай, и сахар, и тушенку, и сгущенку, а заработок у тебя – ноль? Все, какие надо, продукты я регулярно выдаю поварихе для общего котла. Вы и так все уже в долгах, как в шелках, а их отрабатывать надо!

– Ты что, сука, не понял, о чем я базарю с тобой?! Или ты забыл с кем робишь и где ты находишься? Здесь тайга – закон. Пикнешь – и вся недолга! Усек? Последний раз предупреждаю! Вон и топор совсем рядом лежит, так и просится на твою дурью башку! Давай живо, пошевеливайся, а не то!..

Многоопытный Михалыч все же порядочно струхнул, услышав такие грозные слова и больше возражать не стал. С него, варнака, станется! Ведь ему душегубство – раз плюнуть! Чать, не впервой топором человека порешить, горбатого могила исправит! Он отсыпал из крафтового мешка в такой же свободный требуемые десять кило, аккуратно взвесив его на весах, выдал палочку дрожжей и выпроводил из склада незваного гостя. Для чего нужно взятое, он, конечно же, сразу догадался. Но не знал только одного, откуда взялась такая большая тара, нужная для приготовления по крайней мере тридцати литров браги.

А дождь между тем все накрапывал и накрапывал. Местами по ложбинам и распадкам к Тунгуске текли настоящие грязевые потоки, и, заметно поднявшаяся в течение дня, вода в реке становилась все более грязной и замусоренной плавником и корягами.

Спустя неделю после описанных событий, рано утром случилось событие, которое, конечно же, навсегда запомнилось его невольным свидетелям и участникам. В мерном шуме дождя вдруг послышались нарастающий грохот камней и треск ломающихся деревьев. Громко завопила повариха Степанида, которая, как обычно, готовила в это время завтрак, суетясь возле кострища и у своей палатки. Все люди почти моментально повыскакивали из палаток. Даже флегматичный долговязый Василий и тот, как был в спальном мешке, так и вывалился из входа, даже попытался сделать несколько прыжков, не вылезая из мешка. Ну совсем как это делалось в доме отдыха Металлургов в шуточном аттракционе, проводимом местным культоргом. Только тут было совсем не до смеха. Огромные потоки грязекаменной массы стали сходить со скалистых склонов в сторону Тунгуски, сметая все на своем пути и обнажая скалистый грунт, сцементированный льдом вечной мерзлоты. Грязекаменная масса вместе со всей мохотравяной растительностью, кустарником и обломками стволов деревьев, с грохотом промчалась рядом с лагерем, захватив с собой одну из палаток рабочих, унеся в Тунгуску все их содержимое. Остальные палатки и склад, расположенные на сравнительно пологом мысу, остались целыми и невредимыми, хотя грязекаменные лавины пронеслись в опасной близости от них.

Начальник отряда был очень сильно расстроен случившимся и все-таки одновременно рад тому, что никто из подчиненных ему людей серьезно не пострадал и не погиб, хотя и не обошлось без синяков и шишек, полученных несколькими рабочими при паническом выскакивании из палаток. Но это, как говорится, ничего: до свадьбы заживет! Положительным было и то, что самая высокая лиственница, стоявшая на краю пологого мыса, перед крутым спуском к реке, осталась целой: ведь к ее вершине прикреплена антенна отрядной рации, без которой нельзя было бы установить связь с Турой и соседями.

Оценив изменившуюся вдруг обстановку, начальник вскоре выполнил сеанс связи с радистом экспедиции через которого доложил начальству о случившемся в лагере и его окрестностях природном явлении, делая особый упор на то, что никто из людей не погиб, хотя имуществу причинен значительный ущерб. Одним словом, пришла беда, отворяй ворота: то обложной дождь, мешающий проведению работ отряда, то еще хуже – солифлюкция!

Молодая геологиня Верочка, только что пережившая случившийся природный катаклизм, подошла к Игорю Александровичу с вопросом:

– Что это было и как часто в этих местах случается подобное?

– Сегодня все мы испытали такое природное явление, которое по-ученому называется солифлюкцией, и характерно оно как раз для таких северных областей, где широко или повсеместно развита многолетняя мерзлота. Сравнительно теплая дождевая вода, как в губку впитывается в почвеннорастительный слой, залегающий на сравнительно крутых горных склонах. Лед мерзлоты в таких условиях тоже начинает подтаивать и давать при этом дополнительное количество жидкой воды. Сцепление между льдом и почвой при этом постепенно уменьшается, и вся эта утяжеленная масса начинает сползать по скользкой ледяной поверхности вниз, переходя затем, по мере сдвижения, в катастрофическое, почти мгновенное сползание огромных и все возрастающих масс грязи, камней и целых возвышенных участков тайги, подобно тому, как произошло у нас сегодня. Подобное явление случается также и в южных горных местах, только там оно называется селем. Это грязевой или грязекаменный поток, возникающий после продолжительных ливней, и тоже производящий большие разрушения на пути своего движения. Только там на склонах нет скользкой ледяной поверхности под почвенно-растительным слоем, усугубляющей скорость сдвижения и масштабы разрушений.

А в нашей местности довольно широко распространены и другие смертельно опасные природные объекты, возникающие в результате резких колебаний температуры и действия гравитации, проще говоря, в результате процессов физического выветривания. Под их воздействием скальные породы постепенно разрушаются и начинают сползать по желобам в виде скопления камней, щебня, песка и пыли. Но сползание происходит медленно в течение многих лет, по мере накопления рыхлого материала до тех пор, пока не будет превышен критический предел между весом материала и силой трения, удерживающих эту массу в относительном покое. Стоит нарушить этот предел – и вся эта накопленная каменно-обломочная масса сдвинется с места и загрохочет вниз, все сметая на своем пути. Поэтому ни в коем случае нельзя переходить на другую сторону такой каменной реки или курума, это смертельно опасно. Каждый геолог должен помнить, что переходить курумы нужно не поперек их течения, а обходить выше их «истоков». Тут уж точно надо следовать принципу: не зная брода, не суйся в воду.

Вот я и прочитал вам, Верочка, целую лекцию о случившейся прямо на ваших глазах природной катастрофе. И запомните вы ее, конечно, на всю оставшуюся жизнь. Только надо отметить при этом, что в нашем случае не было бы счастья, да несчастье помогло! А счастье наше состоит в том, что случившийся грандиозный оползень обнажил огромные поверхности горных склонов, освободив их от почвенно-растительного слоя, кустарников и деревьев. Теперь мы без многих разведочных канав сможем задокументировать обнаженные участки базальтовых и мандельштейновых покровов и увидеть прямо на их поверхности места пересечений мощных кальцитовых жил, где могут находиться гнезда с качественными кристаллами исландского шпата. Значит, мы большую часть горнорабочих, которых планировали поставить на проходку канав, переведем на разведочно-добычные карьеры и поэтому сможем больше добыть драгоценных кристаллов. Усекла?

– Конечно, все поняла. Спасибо вам за столь подробное разъяснение происшедшего природного явления, – стараясь улыбнуться, сказала Верочка. – Только все-таки очень жалко тайгу и стольких зверей и птиц, которые при этом погибли или покалечены.

Некоторые рабочие, подстраховывая друг друга, осторожно спустились к верхнему краю оползня, пытаясь найти хоть что-нибудь из своих личных вещей или спецовок: ведь большинство из них не успели даже одеться при паническом бегстве из палаток. Тут уж точно: глаза боятся, а руки делают. Однако почти ничего найти не удалось: все стало добычей тайги и реки.

А вскоре из Туры на своем полуглиссере сюда прибыл главный инженер экспедиции Василий Васильевич Гуринов, чтобы на месте разобраться с определением величины ущерба, нанесенного солифлюкцией отряду Картавова. Быстро с помощью завхоза подсчитали количество спецовок, сапог и всего остального, пропавшего вместе с многоместной палаткой, и тут же послали радиограмму Борцову в Аллюн, чтобы он завтра же привез сюда все срочно затребованное. В оставшейся большой палатке начальник собрал весь состав отряда, где Гуринов заверил, что совсем скоро Борцов привезет на моторке палатку и вещи, необходимые для выполнения запланированных работ. И еще сказал, что синоптики обещают хорошую погоду всего через два-три дня. Так что падать духом не следует и, несмотря на неожиданное неприятнейшее происшествие, надо постараться в скором времени приступить к делу, из-за которого все покинули город и оказались в тайге. Выступив на собрании, он пообедал из общего котла и уехал на Аллюн.

Следующая бледноватая ночь прошла неспокойно. То и дело слышался отдаленный глухой грохот солифлюкций, сходящих в ближних и отдаленных участках тайги. Несмотря на продолжающийся дождь, в полутьме большой палатки нудно зудели комары, не давала покоя мошкара и всепроникающий мокрец. Люди то и дело машинально шлепали себя ладонями по высунутым из спальников рукам и лицам. Временами слышался безадресный мат и громкий храп рабочих, спящих вповалку па полу из оструганных жердей: в тесноте, да не в обиде!

Но особенно громкие рулады храпа доносились из палатки начальника. В этом отношении его навряд ли кто мог превзойти. Спать с ним в одной палатке было совершенно невозможно, особенно в первые ночи. Потом к такому его негативу поневоле удавалось привыкать. Зато была стопроцентная гарантия, что ни один медведь ночью не решится и близко подойти к этой палатке.

И все-таки больше всех пострадавших от солюфлюкции считал себя Кобра: ведь кроме спецовки, другой его одежды и сидора с его содержимым, она унесла и драгоценную бочку – сладкую надежду на капитальную выпивку, даже при дурацком сухом законе для всех остальных. Он пытался разглядеть ее в огромных валах оползня, но тщетно – похороны были выполнены по высшему разряду!

Как и предсказывали синоптики, дожди вскоре прекратились, и установилась ясная погода, когда и ночью при желании можно было читать газеты и журналы, которые теперь регулярно доставлялись из Туры вместе с редкими письмами от родных и знакомых. Неделю спустя Василием и Борисом были добыты первые в этом году крупные кристаллы исландского шпата. Правда, качество их не оказалось уникальным, но это было определено значительно позже на обогатительной фабрике Гончака. А тогда эти кристаллы вызвали первую бурную радость у обоих проходчиков: ведь за них полагалась кое-какая премия. Потом кристаллы стали попадаться и в других карьерчиках и в некоторых канавах, расположенных в местах пересечения мощных кальцитовых жил.

Надо добавить, что солифлюкция весьма существенно посодействовала увеличению рыбного стола отряда. Дело в том, что в местах схода участков тайги в реку, появилось множество очень крупных налимов, которые собрались здесь, по-видимому, из-за многочисленных трупов животных и птиц. Жидкую грязь река унесла с собой в виде мути, а среди стволов деревьев и коряг налимам было жить привольнее, чем просто среди безжизненных каменных берегов. Вот многие рабочие и приноровились ставить на ночь удочки с живцами, чтобы утром непременно вытаскивать на берег очередного налима. Рыбаки от такой богатой рыбалки, не требующей больших усилий и сноровки, быстро обнаглели до того, что стали съедать только печень налимов, а самих их бросать обратно в реку на съедение их же сородичам.

Вот вам и двойные последствия солифлюкций: тайге она принесла только вред, зато геологам – ощутимую пользу и в смысле уменьшения объемов поисковых работ при увеличении добычи кристаллов, и в смысле небывало богатой рыбалки. Что весьма превзошло негатив от потери части экспедиционного имущества. Все хорошо, что хорошо кончается!

Неудачная охота

Больше месяца мы днями и ночами без выходных корпели над годовым отчетом. Отправив его в наш трест, решили в воскресенье устроить себе выходной. Я хотел использовать его для охоты на зайцев, многочисленные следы которых мы то и дело видели даже среди домов поселка. После легкого завтрака я заскочил к своему приятелю Генке, предложив ему составить мне компанию для долгожданной охоты. Но он наотрез отказался, сказав, что собирается, наконец-то, отоспаться после долгой утомительной работы. Пришлось мне, быстро снарядившись и даже не надев теплого нижнего белья, в одном лыжном костюме, отправиться на охоту одному. Предполагал, что это будет недолгая и легкая прогулка в ближайших окрестностях поселка.

Утро было солнечное, в меру морозное, почти безветренное. Снежок аппетитно похрустывал под лыжами. Справа и слева от речной долины высилась череда пологих невысоких холмов, на которых я и намеревался обнаружить желанную дичь. Мои ожидания быстро оправдались: не пройдя и километра, за невысоким бугорком увидел зайца и поспешил к нему. Но тот быстренько улепетнул, и мне пришлось догонять его по оставленным следам. Однако к этим следам вскоре прибавились другие, потом еще и еще. Зайцев оказалось несколько, и ни один из них не подпускал на расстояние убойного выстрела. Погода между тем стала быстро портиться: солнце напрочь закрылось плотными серыми тучами, повалил обильный снег, ветер начал крепчать и вскоре превратился в настоящий буран. Тут уже стало совсем не до зайцев, и я повернул обратно.

Все усиливающийся ветер дул как раз мне навстречу, насквозь пронизывая тонкий лыжный костюм. Вот уже в двух шагах ничего не видно, снег слепил глаза... На лице и ногах стала быстро образовываться плотная ледяная корка, которую я временами безуспешно пытался сдирать. Руки и ноги коченели, с каждым шагом идти становилось все труднее и труднее. Я падал и вставал, снова падал и вставал. Ориентировался по памяти: слева должны быть заросли камышей и круто-стенное речное русло, а справа – пологие бугры. Когда добирался до камышей и речного берега, брал вправо, если начинался ощутимый подъем – поворачивал левее. По такой своеобразной синусоиде, значительно удлинявшей продвижение в нужном направлении, шел несколько часов.

Совершенно выбившись из сил и окончательно окоченев, неожиданно уткнулся лыжами в старую заброшенную казахскую могилу. Это было полое четырехугольное сооружение, сложенное из саманных кирпичей. Его длина составляла около двух, ширина – полтора и высота – чуть больше метра. Бросив палки, сняв лыжи и ружье, я лег в эту могилу. Здесь была хоть слабенькая, но все же защита от пронизывающего ветра. Здесь я пролежал, отдыхая и набираясь сил около часа. Телу хотелось так вот и лежать без движения, даже стало как бы подремываться. С закрытыми глазами слушал завывания ветра... Но сознание жестко потребовало: «Встань и иди! Иначе так и останешься лежать тут навсегда!»

Оставив ружье и палки в могиле, я встал, надел лыжи и пошел навстречу ветру и снегу. Какое-то долгое время спустя, все же добрался до местного лагеря, окруженного глухим забором и колючей проволокой. Значит, совсем рядом и наш поселок! С неимоверным трудом преодолев несколько сотен последних метров, обмороженный и голодный, поздним вечером я, наконец, возвратился домой! А спустя неделю, когда буран утих, я сходил за ружьем и лыжными палками. Вот так предполагаемая легкая охотничья прогулка, из-за непростительной беспечности, обернулась для меня смертельной опасностью.

Сепсис

Во время учебы в Старооскольском геологоразведочном техникуме общежития мне не дали и пришлось жить, снимая угол в частном домике. Вместе со мной жил здесь мой друг и сокурсник Толя Барсуков. Жили очень дружно, вместе питаясь и во всем помогая друг другу. Уходили на занятия и возвращались домой обычно вместе. В то памятное утро мы быстренько позавтракали и отправились в техникум. Однако перед самым уходом я машинально сковырнул ногтями маленький прыщик на правой щеке и не обработал это место имеющимся тройным одеколоном – слишком торопился!

На первой перемене мы с Толей встретились (учились в разных группах), и я пожаловался ему на сильную головную и мышечную боль во всем теле и резко поднявшуюся температуру. Из-за этого, наверное, возвращусь домой. Надо сказать, что в смысле дисциплины держали нас очень строго: за прогул могли лишить стипендии или даже отчислить из техникума. А подавляющее число учащихся жили только на стипендию, не имея никаких других средств. И все же я, чувствуя себя все хуже и хуже, решился уйти. С трудом спустившись по скользкому косогору, шатаясь и упав несколько раз, добрался домой. Там прямо в форме, чем очень удивил нашу хозяйку тетю Полю, сразу же плюхнулся в кровать. Узнав, в чем дело, она тут же дала мне термометр. Оказалось больше тридцати девяти. Боль и тяжесть во всем теле продолжали ощутимо возрастать, а температура – повышаться. Сознание становилось все более мутным. Тети Полины таблетки аспирина явно не помогали, после их приема я только сильно вспотел.

И тут в нашу комнатенку прямо-таки влетел Толя:

– Ну что, Юра, как твои дела? Что-то мне поблазнилось –не очень хорошие! Вот и решился тоже сбежать с занятий!

– Да, чувствую я себя неважнецки: все тело болит и температура растет, уже больше сорока! Наверное, нужно вызвать врача!

– Врачу, конечно, нужно показаться, но «скорая» по нашим косогорам сюда не проедет! Сделаем так: я схожу на нашу конюшню, возьму у конюха Савраску и сани, спущусь сюда и сам увезу тебя к врачу, в поликлинику. Лады?

– Придумал хорошо, да только сделать все это совсем, совсем непросто!

– Ну, я пошел! А ты – не дрейфь, держись, все будет – на большой!

Не прошло и часа, как Толя подкатил к воротам дома на санях, с запряженным Савраской. Он натянул на меня форму, вытащил к воротам и погрузил в сани, накрыл шинелью. Поехали...

Как мы добрались до поликлиники – я не помню: сознание совсем замутнелось. Очнулся уже в поликлинике, у самой двери кабинета врача-терапевта. Как всегда – там была очень бдительная очередь страждущих, и Толю со мной на руках никак не хотели пропустить.

– Вы же видите, он весь горит и уже почти без сознания! –возразил он очереди.

На шум вышла седая женщина-врач.

– В чем дело? Почему галдите и не даете мне спокойно работать?

– Да вот – мой друг чуть живой, уже почти без сознания!

– Заноси его в кабинет! – распорядилась она, лишь внимательно взглянув на меня. – Какая у него температура?

– Последний раз мерили – была сорок один!

– Простуда?

– Нет! Содрал прыщик на щеке!

– Все понятно! Рвота была?

– Нет!

И тут сразу же у меня началась сильная рвота, которую я не в силах был сдержать. Сразу же отключился, только перед этим услышал: «Сепсис! Немедленно в процедурную: пенициллин!»

После укола меня положили на носилки и унесли в больничную палату. Пришел в себя только на третьи сутки. И все это время мне делали уколы и внутривенно вводили глюкозу. С сегодняшней точки зрения трудно понять все происшедшее со мной тогда. Мой дорогой друг Толя Барсуков многим жертвовал, когда без разрешения ушел с занятий, тревожась о моем самочувствии, самовольно взял лошадь и сани, привез меня в поликлинику и добился приема у врача, вопреки яростному сопротивлению очереди. Врач, благодаря своему военному опыту, мгновенно поставила правильный диагноз и назначила единственно верное лечение. Все это вместе взятое и спасло тогда мне жизнь, несмотря на общее заражение крови.

Жизнь продолжается!

Все мы смертны, жаль, жизнь не бывает без смерти. Все родится, взрослеет, заветного срока достигнув, цветет, и чудесно опять, повторившись в плодах или детях, дозревает, дряхлеет, потом – незаметно и тихо уйдет. Мне знакомо, до боли все это знакомо... Отшептали колосья родимому полю последний привет – в буйной пляске огней умирает на скошенном поле солома, чтобы новая жизнь появилась грядущей весною на свет. Запах гари мне прошлое вспомнить поможет. Память режет пластами былую судьбу полевых деревень... Здесь царили когда-то целковый иль вовремя вынутый ножик, разбирался на колья в лихие минуты ближайший плетень.

Царь отрекся! В деревне плясали и пели, с пьедестала свалили икону царизма в промозглую хлябь. А потом поутихли – и долго ночами по избам галдели: «Так за что ж, мужики-то на фронте германском погибель искать?!»

Вот уж осень смотрелась в застывшие лужи... Весть, как гром прокатилась: «У власти – свободный российский народ!» Привезли из уезда Декреты, раз десять их каждый прослушал. «Так неужто взаправду: ни бар, ни буржуев, ни прочих господ?!» Ну, а те помышляли о власти иначе: самолеты и танки Антанты для них привезли корабли... Распростившись с родными, и мы из дворов выезжали на клячах: «Никому не уступим ни власти, ни потом политой земли!»

Кровь алела в пробитых знаменах и ранах. Разливалась в полнеба пылающим бархатом трепетных зорь. И в немыслимых битвах нам грезились мирные вольные страны, торжество революций и старого мира последний позор!

Землю взяли! Но нет ни сохи, ни лошадки; и пшеницы – не хватит засеять и прежний заброшенный клин... Призадумались снова: приходится в жизни мужицкой несладко, коль по-старому биться с треклятой нуждою один на один! Петр Силантьев собрал деревенскую сходку. Будоражил речами кряхтящий и мнущийся лапотный люд: «Чтоб нужда не схватила костлявой рукою за самую глотку, надо срочно наладить на наших наделах общественный труд!»

Поступь жизни сломала села заскорузлость. От сохи и лошадки крестьяне ушли на столетье вперед: трактора запахали извечную бедность и мышленья узость... Нынче правнук комбеда у жизни на зрелость экзамен сдает!

Дремлет поле под шелест осеннего сада. В серых сумерках тает у дальних оврагов бледнеющий дым... Нас немного осталось, доживших до грустной поры листопада. Мы свое оттрубили, а новую жизнь возводить – молодым!